Фролов день на родине

Рассказ

Так потянуло на родину, так захотелось побывать в тех местах, где родился и провел детские и отроческие годы, что покой потерял. Такая тоска иногда накатывала ночами — и сон не шел. И вот, несмотря на занятость и неблизкую дорогу, решил я ехать, чтобы взглянуть на пустые родные поля, посидеть на высоком берегу Неи, посмотреть на ее холодные воды, побродить по поредевшему и тихому лесу ближней околицы. Первое место, куда я должен обязательно зайти и сделать все, что положено, — кладбище. В родовой фамильной ограде — дед и бабка, дядья и тетки, умершие в раннем детстве и потому без могильных холмиков; только Иван да Василий — те с деревянными крестами, ибо умерли в таком возрасте, когда о живших хорошо помнят (одному было шестнадцать, другому — восемнадцать лет). С краю — могилка моей старшей сестры. А наискосок, за соснами и елями, лежат дедушка и бабушка по материнской линии.

Старым ведром убираю мусор за пределы ограды — сколько его накопилось за последние пять лет! Потом крашу памятники и штакетник, а дальний мой родственник, о каких нередко говорят: «роднее родного!» — дядя Семен, сидит рядом на бугорке, курит и рассказывает, что произошло здесь за последние годы, кто отошел в мир иной и каким образом.

День солнечный, ядреный, теплый, и воспоминания — теплые, добрые; под пересвист кладбищенских птах работается споро, весело. Потом мы садимся за столик внутри ограды, пьем водку, поминая родственников и знакомых. Дядя Сеня рассказывает о моем деде Василии, о том, как тот, похоронив бабку, пытался жениться вторично, как ходил по деревням свататься к старухам. И нашел, было, одну, тихую и богомольную, да отговорили его соседи. Так и прожил бирюком в опустевшем и запущенном доме

еще около десятка лет. «А надо было ему жениться, — заканчивает рассказ дядя. — Глупые мы были, молодые, чужого горя не понимали. «Да ты, мол, что, Васька, удумал: чужую старуху в свой дом приведешь! У тебя свои дети, у нее — свои!». Это к старости понимаешь, как хреново одиночество».

Мы допили бутылку, нам хорошо, еще сидим, болтаем обо всем, что придет в голову,  уже не о грустном, не о прошлом. И какая благодать, какое смирение, покой на душе! Вот когда глубоко постигается вечное, вот где особо чувствуется миг жизни, ее скоротечность. «Мы здесь, а внизу — прах, — философствует дядя Сеня, пока мы бредем от могилы к могиле, навещая знакомых. — Чудно, ей-богу! Сколько людей земля сокрыла. И они ведь тоже ходили здесь и думали что-то. А счас — там! И мы бродим

— а потом туда, к ним, навсегда. И которые молодые, те тоже состарятся и к нам, на тот свет, только нас никто уже и помнить не будет. Чудно, право!»

Нагулявшись по кладбищу, идем по почти заросшей травой дороге в деревню (она рядом, в полукилометре). Деревни как таковой и нет уже, потому что десять домов, в том числе и мой родной, заколочены, а два и вовсе без окон — смотрят пустыми глазницами в поле, где бурьян и лебеда. Крыши сараев сгнили и провалились. Лишь Семенов дом-пятистенок ядрен и ухожен; его крашеная крепкая ограда соседствует с самой дорогой, над ней нависла мощными ветвями старая яблоня. Сегодня Фролов день — когда-то в нашей округе был престольный праздник Фролы. Потому мы и продолжаем застолье, в прямом смысле слова — бражничаем. Водки хозяин не держит, зато браги-медовухи у него — целая фляга.

Сходил я на реку (минут десять ходьбы от деревни), мечту свою осуществил: посидел на крутояре, полюбовался тихой, спокойной, просветленной гладью омута. Хотел навестить места былой рыбалки, да не смог: то берега прежнего не оказалось, подмыло, и он давно рухнул в воду, то густо ивняком затянуло старые прогалины меж кустами. К вечеру погода изменилась. Вдруг загулял ветер, потом глухо и сердито заурчало за лесом, и оттуда медленно выползла пепельно-серая клочкастая туча; потемнело, полоснула молния, и прошла короткая, последняя, наверное, в этом году гроза, со скорым и теплым дождем. Быстро смеркалось, и тысячи кузнечиков вразнобой, громко застригли траву, а потом плотная сентябрьская ночь накрыла и лес, и поле, и деревню. И кузнечики постепенно стихли, и тишина опрокинула мир.

Мы ужинаем и опять взбадриваем себя медовухой. Дядя Сеня, уже порядком захмелевший, рассказывает:

— Это счас асфальт у нас проложен за опушкой, через болото. А раньше, окромя этой дороги, — он кивает в сторону занавешенного окна, — других путей и не было. Все по ей — и пешие, и конные. И на войну по ей уходил, и с войны по ей пришел. И покойников по ей на кладбище возили. Почитай, за мою бытность мимо дома не одну сотню провезли и пронесли. Всяких провозили и проносили. Всяконьких… Сколько мужиков стоящих отправилось этим путем! Поначалу оторопь брала, в детстве — почти кажный день процессия. Кладбище-то на десяток деревень, а дорога — одна… Привык, конечно. Только одно неудобно. Работаешь, положим, в огороде, а тут несут гроб, а в ем — человек хорошо знакомый. Дело бросишь, значит, и проводишь до могилы. Ну, и к этому привык…

Жена Семена, Екатерина, подкладывает на общую тарелку мелких, плотных, пахучих рыжиков, пытается перевести разговор на другую тему:

— Ты, Ичислав, ешь, не слушай его. Он кого хошь заговорит… Ты бы лучше, старый, рассказал ему, как Оленькина Зойка в прошлом годе приезжала на кладбище на машине. С новым-то хахалем.

— Ну ее к хренам, Оленькину Зойку! — отмахивается в сердцах дядя. — Она всякий раз нового е… привозит, будто матери в могиле хотит доказать, какая она уж баская и как мужики ее любят. Тфу! Ольга-то ее все стоеросиной да чучмечкой величала…

— Да ты расскажи, какое она коленце выкинула, — настаивает тетя Катя.

Я слушаю перебранку стариков, все больше хмелея не столько от браги, сколько от особой, почти, было, забытой мною деревенской атмосферы, от запахов старого деревянного дома, прохладной тишины вокруг него. И вдруг вспоминаю, что дядя Сеня — гармонист и что сегодня — наш деревенский праздник.

— Гармонь-то жива? — мне и самому хочется сыграть, но больше, все-таки — послушать настоящего мастера.

— Гармонь-то?! – живо откликается дядя. – А как же! Разве я ее кому отдам! Тут как-то Верка, внучка, приезжала, просила, она у их в музыкальном учится. Не отдал! Помру – тогда забирайте.

Хозяйка приносит хромку. Облицована она разноцветными перламутровыми пластинками, мехи – в голубых васильках. Бережно беру гармонь, трогаю лады – голоса звучные, сочные, живые. Нажимаю басы и пытаюсь сыграть «цыганочку».

— О! – притворно удивляется дядя Сеня. — И когда успел выучиться-то? Чисто композитор!

Я изображаю еще две-три несложные мелодии. Тетка Катя даже подхватывает «Коробочку», несмотря на старость, высоким, красивым голосом.

— Э, нет! – говорю я. – Нечего такой музыкой хорошую песню портить. – И передаю гармонь хозяину.

Тот прилаживает ремень на раненое правое плечо, мотнув головой, откидывает со лба седые слипшиеся волосы и поет старинную «Ланцов задумал убежать». Гармонь в его руках словно живая, тоскует, плачет. Выговаривает мелодию чисто, ясно, без сбоев и заиканий. Потом он вдруг замолкает, и в следующую секунду разухабистая «Семеновна» вылетает из открытого окна одинокого дома. Екатерина, поймав такт, громко выговаривает, выкрикивает в густую темноту ночи:

— Эх, Семен, Семен, Да милый Сенечка, Да поцелуй меня, Да хорошенечко!

Голосиста гармонь, льются частушки, красиво, виртуозно играет хозяин. И красиво, с душой, с самозабвением поет старая хозяйка. Но слушают это только я, беззаветная глухая ночь да безмолвное кладбище.

— Эх, ештвой сломать! – кричит хозяин, вскакивает со стула и, шаркая старыми тапками по крашеному полу без половиков, пытается плясать «русского». – Поддержи компанию, Славка! Праздник же сегодня! Фро-лы-ы! Эх, брат, пропали, брат, пропали наши головы с тобой!…

Мы с теткой Катей топаем босыми ногами по широким половицам, по очереди выкрикиваем частушки, пытаясь попасть в мелодию…

Когда все заканчивается, я долго лежу без сна на высокой старинной кровати с тремя большими подушками, в мягкой перине, слушаю, как стучат за стенкой огромные древние часы, как долго шипят и бьют сперва полночь, потом час ночи, отбрасывая время в прошлое. Барабанят дождевые капли по стеклу. Изредка непроглядную тьму разрывают далекие всполохи зарниц, и через окно в этот момент видны край серого неба, черная зубчатая кромка дальнего леса и дорога – едва приметная, пропадающая в поле.

Как хорошо здесь, на родине, как я по-детски счастлив, беспечен и беззаботен! Я так рад тому что, несмотря на все трудности, смог приехать сюда, мне так хорошо, что хочется от счастья заплакать. И еще не знаю я, что в этом доме гощу в последний раз, что 9 мая следующего года по дороге на кладбище, куда он отправится при полном параде, в новом пиджаке и начищенных хромовых сапогах, скоропостижно скончается дядя Семен. Сядет у старого амбара на бревно, да так и найдут его сидящим, с опущенной на грудь головой. А еще через несколько дней от горя и тоски на этой самой кровати, где я лежу сейчас счастливый, довольный жизнью, судьбой, миром, помрет тетка Катя.

Но мне не дано знать этого. Я беспечно, по-детски счастлив. Потому что я – на родине, потому что она – во мне, а я — в ней.

Вячеслав Арсентьев.

Об авторе

Вячеслав Арсентьев (Мешалкин) родился в деревне Селезеневе, окончил Селезеневскую восьмилетнюю, а затем Макарьевскую среднюю школы. Член союза писателей России. Его рассказ «Фролов день на родине» был опубликован в ярославском журнале «Русский путь на рубеже веков», в московском электронном журнале «Парус» и в газете «Московский железнодорожник».

Фролов ден

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *